Курсы и лекции
по искусству и культуре
по искусству и культуре
Автор статьи — Полина Гуккина, историк искусства, редактор DN.
Рецензия приурочена к обзору выставки «Все Бенуа — Всё Бенуа» в МВК «Манеж».
Текст, встречающий посетителя выставки «Все Бенуа — Всё Бенуа» в петербургском Манеже на вершине лестницы, гласит: «Неслучайно Петр I стал одним из любимых героев Александра Бенуа – император, что заложил Петергоф под впечатлением от Версаля. Здесь, в Петергофе, как, впрочем, и в Ораниенбауме и Царском Селе, особо чувствовалась ценимая Александром Николаевичем эстетика и атмосфера XVIII века». Безусловно, Петербург в глазах Бенуа был едва ли отделим от имени и эпохи его основателя. Однако в поисках ключа к мирискуснической эстетике этого знатока искусств и ценителя прошлого возникает другая персоналия, «дщерь Петрова» Елизавета. Предлагаем на нескольких примерах проследить, как русская культура середины XVIII века сформировала вкус и суждения Александра Бенуа.
Достаточно вспомнить курьезную историю, о которой рассказывал сам художник: как-то раз он устроил у себя дома роскошный ужин, сервировал его при свечах и поставил во главе стола портрет Елизаветы, «что означало, что ее императорское величество удостоила нас своим присутствием». Уж не тот ли портрет был водружен на стол, который меткий глаз Бакста поместил на портрет Бенуа? Кажется, сейчас он хранится в Тульском музее изобразительных искусств в оригинальной причудливой раме. Попадание этого артефакта на портрет молодого человека, уже отметившегося статьей о русском искусстве в труде Рихарда Мутера «История живописи в XIX веке», не может быть случайным – это манифест, эстетическая программа утонченного интеллектуала-ретрограда на пороге становления в качестве идеолога «Мира искусства».
Как известно, детские впечатления зачастую формируют представления человека о важном и красивом. В случае Александра Бенуа это правило сработало в полную силу: вспоминая свое петербургское детство и зародившийся тогда «местный патриотизм», он с особым вниманием описывает Никольский морской собор, который был виден из окон семейного дома.
Словом, у с малых лет чувствительного к прекрасному Александра Бенуа просто не было шанса не покориться нежной и оглушающе сияющей культуре середины XVIII столетия. Оставили свой отпечаток и дворцово-парковые пригороды – Петергоф, Ораниенбаум, Царское Село, Павловск, Гатчина. Его отец, архитектор Николай Леонтьевич Бенуа, построил в Петергофе несколько зданий; в окрестностях Петергофа и Ораниенбаума родители, а потом и сам Александр с молодой женой каждое лето снимали дачу, поэтому будущий художник и критик чувствовал себя там дома едва ли не более, чем царская семья.
Обстановка петергофских и царскосельских садов и парков, увиденных множество раз и с множества точек зрения – детской, юношеской, художественной, – в мировосприятии Бенуа нашла почти зеркальное отражении в парках Версаля. Рассуждая о «монархизме» Бенуа, Д. С. Лихачёв даже называет его «садово-парковым» – это был типичный петербургский эстетизм, сочетающийся с нескрываемой иронией по отношению к монархам-современникам.
Впечатления, которые он жадно впитывал с юности, со временем сложились в богатейший визуальный багаж, из которого вырос Бенуа-иллюстратор, Бенуа-декоратор и Бенуа-искусствовед. Важным элементом его становления был театр. Так, премьера оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама» в конце 1890 года – постановка истинно петербуржская, с эффектным историзмом – «буквально свела с ума, превратила на время в какого-то визионера, пробудила во нем дремавшее угадывание прошлого».
Спустя 15 лет Бенуа выполнит цикл из семи иллюстраций к пушкинской повести «Пиковая дама», опубликованных сначала в журнале «Золотое руно» и лишь в 1910 году в издании сочинений Пушкина. Эти графические работы художника, созданные в Париже, сохраняют ощущение исторической достоверности: годы спустя после петергофских этюдов Александр Бенуа создает не условные (или тем более фальшивые) декорации для литературных героев, но нарисованный мир, в котором линии города, обстановки и костюма безусловно достоверны.
Так и детское «помешательство» на императрице Елизавете также началось с впечатления от отдельных портретов: в 1883 году юный Бенуа увидел «Смолянок» Левицкого, украшавших тогда комнаты Большого Петергофского дворца, и там же поразивший его портрет Елисаветы Петровны девочкой – художник Каравак изобразил восьмилетнюю цесаревну «в виде маленькой, совершенно обнаженной Венус». «С момента какого-то моего влюбления в этот портрет начался вообще мой культ Елисаветы, доходивший временами до чего-то похожего на галлюцинации», – вспоминал он позднее. «Я был на седьмом небе, когда мне удалось купить (у букиниста Гартье на Невском) хороший портрет Елисаветы I в роскошной вычурной раме того же времени». Уж не тот ли это портрет, знакомый нам с начала статьи? Приобретенный Тульским музеем в 1950 году у московского коллекционера, холст вполне мог до этого приналежать Александру Бенуа, навсегда покинувшему Россию в 1926.
При этом самые известные и масштабные мирискуснические изображения Елизаветы (например, выставленные на «Все Бенуа — Всё Бенуа» «Прогулка императрицы Елизаветы Петровны» (1905) и «Цесаревна Елизавета Петровна и преображенцы в кордегардии…» (1913)) были созданы Евгением Лансере, а не Александром Бенуа, посвятившем императрице не один графический лист. Возможно, причина кроется в чрезмерном неравнодушии художника к изображаемой персоне. «Я три раза принимался за картину, в которой захотел выразить свое увлечение XVIII в., в частности, эпохой императрицы Елисаветы Петровны, эпохой, не пользующейся особым уважение историков, к которой я, однако, с отроческих лет питал особое влечение.... Помянутая ж моя композици (мне так её и не удалось довести до конца) представляла царицу и её блестящий двор на фоне павильона “Эрмитаж” в Царском Селе». Один из ранних незаконченных видов царскосельского павильона или литографированная сцена-открытка «Императрица Елизавета Петровна изволит прогуливаться по знатным улицам С. Петербурга» дают повод пофантазировать о том, как это могло бы выглядеть. Все же и Людовик XIV лучше всего удавался Бенуа на средних или дальних планах. Титульный лист к выпуску журнала «Мир искусства» (1901) соединяет в себе елизаветинскую эпоху с фантазией на тему версальских фонтанов и рокайльного орнамента – в понимании художника галантный французский XVIII век наступил в России именно при Елизавете.
Ещё в начале 1900-х годов А. Н. Бенуа задумывает книгу-гимн «елизаветинской красивости»: фундаментальное издание к 200-летию Царского Села, пик расцвета которого пришелся на середину XVIII столетия, планировалось необычайно роскошным, с качественными фотографиями, художественными виньетками и архивными материалами. Задуманный автором еще в 1902 году труд должен был стать первым в серии «Материалы для истории искусства в России в XVIII веке по главнейшим архитектурным памятникам», но так и остался единственным.
Работа над монографией, ставшей кульминацией преклонения Бенуа перед царицей Елисавет, растянулась на несколько лет. Даже уехав из революционного Петербурга 1905 года, он продолжал готовить публикацию, хотя это было и непросто, а временами совсем утомительно. Книга увидела свет только в 1910 году – внушительный том включал 12 глав и 9 документальных приложений и при этом был написан живо и увлеченно. Бенуа-историк не стеснялся выражать собственное мнение об изменениях, которые ансамбль переживал по окончании елизаветинского правления, при этом не поступаясь исследовательской глубиной и принципами работы с архивными источниками.
Над оформлением книги работали выдающиеся художники эпохи, представители объединения «Мир искусства» – Михаил Добужинский, Евгений Лансере (эскиз к упоминаемой выше «Прогулке императрицы Елизаветы Петровны» попал в книгу как иллюстрация), Дмитрий Митрохин, Константин Сомов. Ограниченный тираж был отпечатан на прекрасной бумаге в лучшей частной типографии Петербурга того времени, принадлежавшей Товариществу Р. Р. Голике и А. И. Вильборга.
Сразу же после выхода в свет книга стала не только произведением типографского искусства, но и, несмотря на очень высокую ценой (100 рублей за простой вариант, 125 рублей – «роскошной кожаный», а «для господ любителей» было отпечатано 25 «нумерованных экземпляров на лучшей бумаге в роскошных кожаных переплетах» за 150 рублей), – библиофильской редкостью. Конечно же, автора упрекали в крайнем эстетствовании ради узкого круга состоятельных библиофилов в ущерб широкому читателю. Газетный рецензент неистовствовал: «Книга А. Бенуа “Царское Село” – издание замечательное, как со стороны своего содержания, так и по внешности. Исполнена задача огромной трудности: Царское Село – этот великолепный памятник русского искусства – удостоилось соответствующего описания. Но… на этом и остановятся мои хвалы… Помилосердствуйте! Ведь цена книги «Царское Село» – 100 руб.! Она представляет собой поистине драгоценный подарок. Кому? Обществу? Нет, тесному кружку библиофилов, да и то лишь богатых, ибо кто же из людей, обладающих нормальными средствами, в состоянии выкинуть сразу из своего кармана 100 р. за книгу?»
Так или иначе, эта книга Александра Бенуа безусловно выдержала проверку временем. Особенно необходимыми изображения, фотографии и чертежи дворцовых построек и их интерьеров оказались несколько десятилетий спустя. После Великой Отечественной войны труд Бенуа «Царское Село в царствование императрицы Елизаветы Петровны» стал неоценимым источником для реставраторов, возрождавших Екатерининский дворец, разрушенный почти полностью.
В начале XX века волну интереса к искусству XVIII веку вызвали не только публикации, но и портретные выставки, демонстрирующие аудитории масштаб и великолепие прежде рассеянных по усадьбам и частным владельцам картин. Грандиозная выставка отечественного портрета XVIII-XIX веков, устроенная в 1905 году в Таврическом дворце, стала настоящим открытием. Когда началась подготовка к празднованию 200-летия со дня рождения М. В. Ломоносова, решение включить в программу большую юбилейную выставку было вполне естественным. Личность ученого-энциклопедиста решили показать на фоне его эпохи – елизаветинской эпохи, которая, по меткому замечанию комиссара выставки барона Н. Врангеля, может быть приравнена к личности императрицы Елизаветы.
Может показаться странным, что А. Н. Бенуа сетует на «бедность» выставки, состоявшей из 17 (!) разделов, однако этой жалобой он указывает на важное противоречие, возникшее в восприятии середины XVIII века полтора столетия спустя. Слишком много времени потребовалось для того, чтобы заново оценить и понять искусство той эпохи. Бенуа даже не скрывает горечи, которую испытывает: «За это столетие успели столько растерять, столько уничтожить ! Сколько погибло Елизаветинских вещей в дни хотя бы одной Екатерины, когда то, что мы теперь так ценим и ищем, считалось просто старомодной, навеки отжившей рухлядью самого дурного тона». Действительно, как осторожно нужно верить Екатерине, которая вспоминала свою предшественницу скорее с иронией и снисходительностью, чем с безусловным уважением.
Если мы обратимся к одной из метафор «Все Бенуа — Всё Бенуа» – диалогу Петра и Петрушки («С одной стороны – неутомимый лидер – великий император. С другой стороны – голос русского народного кукольного театра – Петрушка») – то можем обнаружить, что куда органичнее, по мнению самого Александра Бенуа, эти образы сосуществовали в елизаветинскую эпоху. Если мы доверяем вкусу неутомимого театрала, знатока, критика, творца и «локального патриота», то почему бы нам не попытаться увидеть в Елизавете Петровне и ее времени нечто большее, чем блеклое повторение петровского правления или пролог к царству разума Екатерины?
