Рецензия приурочена к обзору выставки «Все Бенуа — Всё Бенуа» в МВК «Манеж».

В тексте «Моих воспоминаний» Александр Бенуа, художник, критик и идеолог «Мира искусства», перечисляет то, чем занимался по жизни, – и приходит к выводу, что всё, чем бы он ни занимался, «относится к царству, подвластному Фебу-Аполлону». Одна из его художественных ипостасей – писательская. Он «родился с карандашом в руке» не только для книжной графики, акварельных этюдов и театральных эскизов. Александр Бенуа – художник, который бесконечно много писал. Это и личные документы – письма, дневники, воспоминания, – и исследовательские работы, и сотни критических статей. Нам известны единичные случаи его публичных выступлений: он не был оратором или университетским ученым-педагогом. При этом в воспоминаниях современники называют Бенуа «педагогом»: у него учатся через личные беседы, вдохновляются его просветительскими текстами, идут за его художественной критикой (или, наоборот, парируют ему). Другие его тексты важны как события, повлиявшие на культуру того времени и продолжающие играть важную роль до сих пор.

Об этих текстах, по-разному значимых, не теряющих силу своего высказывания и всегда написанных живым языком, и пойдет речь.

История появления этого текста – ключ к пониманию характера и пассионарной творческой силы Бенуа. Как он сам вспоминает, знакомство с книгой Рихарда Мутера «История живописи в XIX веке» (нем. «Geschichte der Malerei im XIX. Jahrhundert»), начавшей выходить выпусками с февраля 1893 года, произвело на него впечатление откровения, которым он быстро поделился с друзьями.

«Я обиделся за Россию», – вспоминает мемуарист, не найдя русской школы живописи в списке грядущих глав в приложенном к первому выпуску проспекте. Это свойство характера, в котором он сознавался и за которое его часто укоряли, служило ему двигателем решительных действий, и молодой Шура Бенуа, студент юридического факультета без каких-либо рекомендаций, пишет немецкому искусствоведу и получает больше того, о чём просит: автор предлагает ему написать главу о русской живописи самостоятельно.

В этой работе Бенуа впервые в таком объёме соединились художественная чуткость и исследовательский пыл. Он знал живопись, о которой писал, в подлинниках, и эта ценность контакта с оригиналом крепко утвердилась в нём на всю жизнь. Влюблённые глаза Александра Бенуа вглядывались в живопись Левицкого, Боровиковского, Кипренского, понимание и ценность которой он переносил в слова, да ещё и немецкие.

В октябре 1893 года вышел выпуск с главой о русской живописи, где в заглавии стояло: «Unter Mitwirkung von Alexander Benois. St. Petersburg» («При участии Александра Бенуа. С.-Петербург»). До него русскую живопись в европейском академическом мире воспринимали как «периферию» европейской. Бенуа первым вывел русское искусство на европейский уровень и показал, что отечественное искусство – это часть общего художественного процесса.

«Его дополнительная статья к "Истории живописи XIX века" Мутера была целым откровением для русского общества конца 90-х годов и прежде всего для русских художников», — будет вспоминать Игорь Грабарь, друг и художник-единомышленник Бенуа, в автомонографии 1937 года.

Впервые издание с текстом Александра Бенуа вышло на немецком языке, и почти спустя 10 лет оно было переведено на русский и вышло уже отдельной книгой. Ровно тогда, когда уже издавался журнал «Мир искусства», в котором Бенуа и его сотоварищи продолжили выводить русское искусство в международное пространство — сначала в литературно-исследовательском пространстве, а затем и в выставочном и театральном мире.

Каких только эпитетов не заслужил Петербург: «гнилое болото», «нелепая выдумка», «безличный», «чиновничий департамент»… С некоторыми из собранных Александром Бенуа эпитетов для «города на Неве» начала XX века согласится и петербуржец век спустя. С этим хочется спорить, привлекать внимание к архитектуре, волшебству и прелести этого города. Это звучит также естественно. И этим величественным образом города мы обязаны именно влюблённому в него взгляду Александра Бенуа.

Он сумел разглядеть в чопорной столице сказочный, прелестный воздух и возвратить взгляд художников на город, который, по его мнению, был лишён этого с 1830-х годов и после изменений городского ландшафта нуждался в художественном переосмыслении.

Первая книга «Моих воспоминаний», опубликованная в России, начинается с главы «Мой город». Спустя десятилетия разлуки пожилой художник, с детства впитавший как заповедь майское «сначала любить», писал: «Россию в целом знал плохо <…> Напротив, Петербург я любил. Во мне чуть ли не с пелёнок образовалось то, что называется "patriotisme de clocher" [фр. – местный патриотизм]. Я понимал прелесть моего города, мне нравилось в нём всё; позже мне не только уже всё нравилось, но я оценил значение всей этой целостности. Я исполнился к Петербургу того чувства, которое, вероятно, жило в римлянах к своей urbs [лат. – город], которое у природного француза к Парижу, у англичанина к Лондону». Русский, француз, венецианец – он всю жизнь оставался преданно любящим Петербург и внимательно следил за его судьбой первой половины XX века.

И эта его любовь была очень деятельная: она не только рождала новые образы в акварелях, иллюстрациях и исторических (или ностальгических) текстах об истории города как личности (балаганы, масленичные гуляния, любимый балет «Петрушка»). Главный петербурговед Николай Анциферов признавался, что именно с текста-воспевания влюблённого художника «Живописный Петербург» развернулось не только образное, но и деятельное преображение города: движение за сохранение памятников архитектуры и изучение города. И текст «Живописный Петербург» стал его манифестом.

Более того, этот образ города через текст формировался и за рубежом. Исследователь балета Ричард Бакл писал, что «никто не писал о Петербурге так нежно, как Александр Бенуа и Тамара Карсавина».

«Все мы вышли из "Живописного Петербурга" Александра Бенуа», – могли бы сказать о себе многие петербурговеды начала ХХ века», – начинает вступительную статью к переизданию главы «Мой город» и «Живописного Петербурга» в 2024 году Александр Марголис. Своим словом и деятельным примером Александр Бенуа помог нам увидеть красоту города. За век границы «Старого Петербурга» расширились, разрослись и инициативы по его изучению и сохранению. Так этот импульс к 200-летнему юбилею города поддерживает и художественное, и деятельное, любовное отношение к нему и сейчас.

Дневник Александр Бенуа вел если не всю жизнь, то две трети жизни точно. Наибольшую известность получили доэмигрантские дневники, охватывающие период с 1906 по 1924 год; остальные находятся в разных хранилищах и в состоянии рукописей – публично с ними познакомиться просто невозможно.

Особый интерес представляет так называемый «революционный дневник», который фиксирует события 1916–1918 годов. Его подготовка к печати в издании 2003 года прошла под редакцией Джона Боулта и Никиты Дмитриевича Лобанова-Ростовского, лично знакомых с дочерью и хранительницей архива отца – Анной Александровной Черкесовой (Бенуа). По её завещанию рукопись долгие годы (25 лет) ждала своего часа для публикации по политическим причинам: Анна Александровна опасалась повредить положительной, но все же хрупкой репутации отца в Советском Союзе. При этом работу по подготовке этого документа начинал сам Александр Бенуа, понимая историческую значимость документа в 1950-е годы, но тогда поиски издательства не увенчались успехом.

Как отмечают публикаторы, дневник представляет собой документ в «пятьсот пятнадцать страниц, исписанных чернилами убористым, труднопрочитываемым почерком, – это жизнь семьи Бенуа, его друзья, Петроград, учреждения культуры, Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции, его общие взгляды на жизнь». Любопытно, что человек искусства Бенуа смотрит и на эти события как бы отстраненно, из театральной оптики, и видит «главных действующих лиц» и «места действия».

Едва ли можно встретить исследование или выставку, посвященную этому времени, в которых составители не ссылаются на дневниковые записи Александра Бенуа.

Издание этой книги стало самым важным событием для Александра Бенуа в 1941 году и значимым для балетного мира. Балетные школы в Европе замерли на время войны, многие рассеялись по миру, не охваченному огнем. За десятилетие после смерти Дягилева европейские балетные труппы, поддерживаемые его коллегами и воспитанниками, окрепли, и интерес к балету был в самом разгаре. Исследователи стремились узнать как можно больше о русском балете. Уже были опубликованы «Театральная улица» Тамары Карсавиной (1930) и биография Вацлава Нижинского, написанная его супругой Ромолой (1933). Воспоминания о балете Бенуа давали «подробные описания начала великой антрепризы». Историк балета Ричард Бакл признается, что она «помогла ему, пока он был на войне», – возможно, не только ему.

Среди множества подготовленных Бенуа изданий (каталог картинной галереи Эрмитажа, красочный многотомник «Художественные сокровища России» и др.) и воспоминаний в формате статей была лишь одна монография-воспоминание – о «Мире искусства» 1928 года. «Воспоминания о Русском балете» – издание-«кирпич», личный и биографический текст, в который входят ранее опубликованные в газете «Последние новости» статьи под изящной обложкой с рисунками эскизов декорации балета «Жизель» и форзацем в графической отрисовке оливково-зеленого цвета того же пейзажа-задника. В предисловии к тексту Александр Бенуа настраивает своего читателя: это не научный или философский труд, он определяет текст как «свидетельство характера человека». Это история в трех актах: рождение зрителя балета, сотрудничество с Дягилевым в «Русских балетах» в 1907–1914 годах и шести годах до этого расцвета, первые сценические опыты в роли художника-декоратора.

То, что именно воспоминания о балете были опубликованы первыми, напоминает о центральной, жизнеобразующей линии балета, имеющего «лишь смутное отношение к материальному миру», в биографии художника.

«Воспоминания» переиздали через пять лет в 1946 году, там же, в Лондоне, а в 1977 – в США. В русскоязычной литературе воспоминания о балете встроены в текст мемуаров «Мои воспоминания». Личные воспоминания Александра Бенуа становятся общим местом памяти о ярчайшем периоде русского балета. Его детская очарованность выросла в балетоманию, влюбленность в этот вид искусства, из которой он его преображал и создавал в Русских сезонах.

«Литературные памятники» – это и серия, в которой были опубликованы воспоминания Александра Бенуа в Советском Союзе, и одновременно четкая характеристика двух книг: перед читателем литературный памятник русской культуры рубежа XIX–XX века.

Дмитрий Лихачёв – главный «валидатор» Бенуа. Именно его перу принадлежит вступительная статья к самому полному изданию «Моих воспоминаний». Лихачёв называет мемуары Бенуа «энциклопедией русской жизни Серебряного века». Он подчеркивает, что Бенуа не просто вспоминал, он «созидал прошлое», возвращая нам чувство истории.

Воспоминания как рукопись прошли сложный путь публикаций. В первой, урезанной версии их опубликовали в Нью-Йорке в 1955 году под не согласованным с художником названием «Жизнь художника» (что вызывало его оправданное негодование). При этом для мира русской эмиграции и тех, кто проживал это время рубежа веков вместе с Александром Бенуа, но оставался в Советском Союзе (как Владимир Кузьмич Макаров, бывший директор Гатчинского дворца), этот текст стал и поддержкой, и историческим источником, рабочим инструментом.

Для Бенуа принципиально важна опора на память, в чем всегда он находил силы и творческое вдохновение. И при поддержке семьи и друзей в Лондоне выходит следующая публикация в двух томах, уже со знакомым нам названием «Воспоминания». «Дядя Шура пишет пером, никогда не жестким, но тем не менее беспощадным, и раскрывает свой характер так же остро и честно, как и характеры окружающих», – напишет в предисловии к первому тому издания племянник (внучатый племянник, если точнее) Питер Устинов. И в этом сохраняющемся тоне узнается почерк Бенуа – художественного критика и исследователя и мира, и себя. Предисловие второго тома выходит за авторством непревзойденной Тамары Карсавиной.

Без ссылки на книги воспоминаний не обходится ни один текст про Александра Бенуа, и в этом же ловушка для последующих исследователей. Нужно быть столь же деятельным и плодовитым в области культуротворчества, чтобы из тысяч разрозненных архивных документов Александра Бенуа, документов и воспоминаний пересмотреть его жизнь и историю и этим обновить культурную память о художнике в новом поколении. По словам Дмитрия Лихачёва, «его книга стала почти настольной для интеллигентного читателя нашего времени». Прошло более 30 лет с того времени, когда были напечатаны эти слова. И, пожалуй, к ним по-прежнему можно присоединиться и продолжить действовать так, чтобы сказанное слово подкреплялось действием, а опубликованный текст знаменовал достоинство его воплощения.