1789 год. Для современного человека этот год ассоциируется прежде всего с началом Великой французской революции – смертью старого мира и рождением нового. Однако в действительности никакие процессы не происходят в одночасье и никогда – в одиночку, не будучи окруженными десятками и даже сотнями параллельных разнонаправленных процессов и событий. Итак, в 1789 году в Лондоне была опубликована книга Гилберта Уайта под названием «Естественная история Селборна», едва ли имевшая что-то общее с событиями во Франции, зато связанная с традицией «боговдохновенного» естествознания и домодерной науки, еще не разделенной на дисциплины. В честь выхода перевода «Естественной истории Селборна» на русский язык (пер. М. Славоросовой, предисл. А. Конакова, издательство talweg, 2025) предлагаем познакомиться с историей вокруг этого произведения.

Гилберт Уайт был джентльменом. Окончил Оксфорд со степенью по богословию, но главной его страстью стала красота и сложность созданного Творцом мира. Он сочинял патетическую поэзию и жил в деревне Селборн, где и родился. Переписывался с такими же энтузиастами естествознания – письма Уайта двоим из них, Томасу Пеннанту и Дэйнсу Баррингтону, составили основу его «Естественной истории». Тон этих писем обращает внимание на фундаментальную образованность автора. Действительно, университетское образование в Оксфорде совмещало тогда древние языки (латынь и греческий), классическую литературу на этих языках, Закон Божий и право.

Соблазнительно представить Уайта этаким затворником, ведущим размеренную жизнь в своей отдаленной деревне и посвятившем всего себя вдумчивому наблюдению за окружающей его природой и ее обитателями. Однако это не совсем верно.

Гилберт Уайт, внук и тезка викария Селборна, старший из 8 детей практикующего юриста, провел в университете шесть лет и до смерти отца занимал разнообразные посты в церковных приходах центральной Англии, побывав даже деканом оксфордского колледжа Ориель, в котором учился сам. В 1758 году 38 лет от роду Гилберт Уайт вернулся в родную гэмпширскую усадьбу Уэйкс (The Wakes), где прожил до конца жизни. Но это вовсе не означает изоляцию. Уайт состоял в переписке со своими братьями (один из которых служил в Гибралтаре, другой был столичным издателем) и часто гостил у родных, а также бывал «в городе» – то есть в Лондоне, от которого Селборн отделяло порядка 50 миль.

Уайт живо интересовался птицами и растениями и за пределами родной деревни и получал сведения о них как из научных трудов современных ему натуралистов, так и из писем друзей и знакомых. Он посещал частные «музеи» и коллекции чучел и живых птиц в особняках и поместьях знатоков и просвещенных аристократов. Птицы были главным предметом интереса Уайта в том числе потому, что юго-западная Англия изобиловала разнообразием их видов. Обсуждение мельчайших подробностей облика, повадок и даже внутреннего устройства пернатых занимает центральное место в переписке Уайта с Томасом Пеннантом, соучеником по Оксфорду, одним из главных натуралистов своего времени, путешественником и автором «Британской зоологии». В подготовке последнего Уайт принимал непосредственное участие, сообщая об увиденных птицах и даже присылая граверу-иллюстратору этого труда образцы для изображения. Книга печаталась в типографии брата Уайта, поэтому тон переписки с Пеннантом теплый и дружеский, насколько может быть неформальная переписка двух ученых джентльменов.

Второй адресат Уайта, письма которому вошли в «Естественную историю Селборна», был аристократ Дэйнс Баррингтон, также учившийся в Оксфорде и сделавший карьеру адвоката, но посвятивший себя науке – такой, какой ее видели тогда, то есть включающей естествознание, правоведение, общественную историю и даже любительскую лингвистику. В обращении с Баррингтоном Гилберт Уайт был более обходительным и многословным. Он свысока описывал «суеверия» и цитировал Вергилия, Джона Мильтона, Горация, Лукреция, Овидия в оригинале – словом, демонстрируя Баррингтону не меньший уровень образованности, чем у благородного и состоятельного мужа.

Кроме того, в письмах Уайта фигурируют другие известные натуралисты и анатомы его времени – от великого Линнея (чей труд на латыни был прекрасно знаком выпускнику Оксфорда) до хирурга Джона Хантера, младшего брата шотландского анатома и акушера Уильяма Хантера, знаменитая коллекция которого стала основой Хантеровского музея (музея Хантериан) в Глазго.

Первые несколько писем Пеннанту, открывающие книгу, не датированы – Уайт написал их позднее, что выдает указание на «нынешнюю весну 1784 года» в письме 9. Остальные охватывают период с августа 1767 до 1780-х. Для читателя-современника указание на год, конечно, имело дополнительное значение, так как эти времена он мог застать сам. Что до современного читателя, тем более небританского, состояние фауны что в 1784, что в 1768 по сути предстает как вневременная история о далёком прошлом.

Тем более кроме описания птиц у Уайта можно почерпнуть сведения о значительных для жителя Селборна XVIII века событиях. Страшная буря 1703 года вырвала огромный дуб в центре деревни; королева Анна, проезжая по портсмутскому тракту, посетила местный лес, и для нее мимо прогнали стадо благородных оленей; «лихорадка браконьерства» начала века, в ответ на которую приняли Черный акт 1723 года; озеро, в котором нашли клад из древних монет. Благодарный читатель узнает даже об изобретении меццо-тинто принцем Рупертом, о ящерицах с острова Гернси, запущенных в сад Пемброк-колледжа в Оксфорде и о дамах, подружившихся с жабой и раскормивших ее до чудовищных размеров.

Сам Гилберт Уайт тоже в какой-то момент обзавелся необычным питомцем, о чем сообщил мистеру Баррингтону: у его тетушки Ребекки несколько десятков лет жила большая сухопутная черепаха по имени Тимоти. Уайт гостил там почти ежегодно, поэтому имел возможность за ним понаблюдать:

После смерти тети весной 1780 года черепаха перешла в собственность Гилберта Уайта: он выкопал Тимоти из зимнего укрытия в саду и в ящике с землей перевез на почтовой карете в Уэйкс. Поначалу новый хозяин настроен к питомцу критически:

Впрочем, далее в опубликованном письме Уайт смягчает такую категоричную оценку: «называя это существо жалким пресмыкающимся, мы слишком торопимся с выводами и несправедливо умаляем его способности и силу инстинкта».

1770-е – время расцвета Просвещения, и Гилберт Уайт, даже будучи клириком, полностью следовал идеалам эпохи. «Стремление к беспристрастию не позволяет мне называть какой-либо факт ложным лишь потому, что я сам не был свидетелем чего-либо подобного», пишет он в письме Томасу Пеннанту. Уайт верил, что внимательный взгляд натуралиста в конце концов служит обществу, так как помогает составить как можно более полное понимание сотворенного Богом удивительного мира и преодолеть суеверия. Поэтому представление «Естественной истории Селборна» предтечей современного рефлексирующего nature writing кажется немного лукавым. Да, сложившаяся традиция восхищения прекрасной интонацией Уайта, его легкой иронией и искренним восторгом перед чудесами мира природы имеет на это все основания. Описывая пение соловья в одном из первых посланий Баррингтону, автор не забывает привести цитату из Мильтона: «Так птица в непроглядной тьме поет» («Потерянный рай», книга 3). И все же есть повод не поддаться обаянию идиллического сельского джентльмена.

Для Уайта природа — именно объект анализа. Слушая и описывая, он классифицирует увиденное и услышанное по всем известным ему таксономиям (общепринятой тогда еще нет). Чтобы описать птицу в точности, он без тени сомнения вскрывает подстреленных птиц и прочих божьих созданий. Пусть не аристократ, Уайт занимается садоводством и охотой не из нужды, а из досужего интереса. Не менее безжалостно, чем обитателей природы, он описывает представителей «племени цыган», этих «выносливых дикарей».

«Нравы диких туземцев, их суеверия, предрассудки, убогий образ жизни дадут нашему путешественнику полезную пищу для размышлений». О ком пишет натуралист? О жителях Ирландии в письме 42, сетуя на неисследованность этого края. Верит ли он, что абсолютно все способны в полной мере интеллектуально постичь прекрасный замысел Творца? О нет. Что-то подсказывает, что Уайт полагает некоторых созданий сотворенными, чтобы стать материалом для познания и собственного исправления. Значит ли это, что «Естественная история Селборна» не стоит прочтения? Нет. Но безусловно прощать красоте текста трудную историю его создания – на совести читателя.